Похождения Хаджи-Бабы из Исфагана

Роман «Похождения Хаджи-Бабы из Исфагана» иногда называют первым иранским романом, несмотря на то что он был написан европейцем. Его автор, Джеймс Юстиниан Мориер (1782-1849) – британский дипломат и писатель. Дж. Мориер родился в Смирне (Измире), получил образование в Англии. В 1808-09 и 1810-16 гг. он состоял на дипломатической службе в Персии сначала секретарём посла, затем секретарём посольства, а в 1814 г. возглавил английскую миссию в Иране.

В 1812 г. Дж. Мориер опубликовал свои заметки о путешествиях по Ирану, Армении и Малой Азии, а в 1824 г. издал роман «Похождения Хаджи-Бабы из Исфагана». Герой романа – молодой пройдоха, который стремится перейти «из разряду битых в грозное сословие бьющих»; И.С. Брагинский отнёс его к типу «справедливых плутов».

Роман Дж. Мориера получил высокую оценку соотечественников автора, однако не оставил заметного следа в истории английской литературы. Намного более заметную роль он сыграл в литературе персидской. Роман был переведён на персидский язык Хабибом Исфахани в конце XIX в. Перевод распространялся в списках, а в 1905 г. был издан в Калькутте. Книга была запрещена в Иране, и лишь в 1940-х гг. стало возможным её издание.

Стиль перевода «Похождений» оказал влияние на творчество некоторых иранских писателей ХХ века; иранский филолог П.Н. Ханлари ставил этот перевод «выше многих оригинальных сочинений» [цит. по Комиссаров Д.С. История персидской литературы XIX-XX веков. М., 1999. С. 283]. Тот же Ханлари писал, что некоторые иранские литераторы не верят в авторство Мориера, поскольку сомнительно, чтобы иностранец мог так живо отобразить быт персиян и так точно описать их нравы. В посвящённой роману статье для «Энциклопедии Ираника» известный ирано-американский историк Аббас Аманат упрекнул Дж. Мориера в ориентализме за сатиру на иранское общество [http://www.iranicaonline.org/articles/hajji-baba-of-ispahan].

 

Русский перевод романа был впервые опубликован в 1831 г. под названием «Похождения Мирзы Хаджи-Бабы Исфагани в Персии и Турции, или Персидский Жилблаз, вольный перевод Барона Брамбеуса». Автором перевода (весьма точного, несмотря на заглавие) был Осип Иванович Сенковский (1800-1858), один из основателей школы отечественного востоковедения. Перевод О.И. Сенковского переиздавался в советское время, в 1970 и 1989 гг., со вступительной статьёй И.С. Брагинского (Похождения Хаджи-Бабы из Исфагана. М.: Художественная литература, 1989). Книга доступна онлайн, например, по адресу: http://www.e-reading.club/book.php?book=39842.

 

Публикуем здесь отрывки из первой и шестой глав этой книги:

 

«Между тем достиг я шестнадцатилетнего возраста, преуспевая в равной степени в бородобрействе и учёности. В те лета я уже не только умел брить голову, чистить уши, красить и подстригать бороду, но и приобрёл лестную для себя известность – особенным искусством прислуживать в бане. Никто лучше меня не постигал тайн сладострастного натирания тела мягкою рукавицей, с лёгким и приятным щекотанием; сверх того, я умел разнообразить дело на манер индийский, кашмирский и турецкий и даже изобрёл было новый способ произведения треску в суставах и хлопанья ладонью по членам. С другой стороны, под руководством моего учителя, муллы, я довольно познакомился с лучшими нашими поэтами и был в состоянии украшать свой разговор приличными цитатами из Саади, Хафиза и других персидских писателей. Имея к тому приятный голос и довольно природного остроумия, я наконец прослыл отличным малым у всех тех, чьи головы или спины подвергались моему производству, и, не хвастая, могу сказать, что Хаджи-Баба был в первейшей славе между «любителями вкусу и наслаждения».

Наша лавка помещалась в шахском караван-сарае, обширнейшем и многолюднейшем во всём городе. Посещавшие её иностранцы, приезжие и городские купцы нередко бросали батюшке лишнюю копейку за весёлое с ними обращение его остроумного сынка. В том числе более всех полюбил меня один багдадский купец. Он всегда требовал, чтоб не кто иной, как я отделывал его голову, и, заставляя меня говорить с собой по-турецки, описаниями чудес и прелестей разных стран света возбудил во мне желание видеть их. Он искал тогда для себя приказчика, способного вести торговые счёты, и как я соединял в себе дарования бородобрея и писца, то он предложил мне поступить в его службу. Условия показались мне столь выгодными, что я немедленно на них согласился и пошёл сказать о том отцу. Батюшка сначала противился моему отъезду; но, рассудив потом, что, странствующий по миру багдадский купец может где-нибудь скончаться без свидетелей и я легко сделаюсь купцом вместо него, – нежный мой родитель не только перестал отсоветывать, но и снабдил меня на дорогу своим благословением и парою новых бритв.

Надежда на будущие богатства и знатность не утешала, однако ж, моей матери, опечаленной разлукою с сыном и заботою о моей безопасности. По её мнению, служба у турка, у нечистого суннита, не предвещала ничего хорошего: со всем тем, в знак своей любви, она дала мне ящик толчёных сухарей и коробочку с драгоценною мазью, которая, по её словам, имела свойство исцелять ушибы и внутренние недуги; потом велела мне выйти в дверь задом, лицом обратясь к дому, чтоб тем обеспечить благополучное возвращение, – и мы расстались на долгое время».

 

[…]

 

«Мы возвратились в степь прежнею дорогою, но подвигались уже не столь быстро, по причине наших пленников, которые попеременно то ехали верхом позади всадников, то шли пешком посреди их.

Наружность поэта пленила моё сердце. Сам, не будучи совершенно чужд учёности, я прельщался мыслью, что могу быть покровителем литератора, находящегося в несчастии. Итак, не обнаруживая никакого особенного к нему благорасположения, я успел получить его под мой присмотр под предлогом, что заставлю его сочинять дорогие двустишия. Я мог безопасно разговаривать с ним о многом, потому что туркмены не понимали по-персидски ни слова. Описав ему свои страдания, я намекнул, что имею в виду вскоре уйти от них, и предложил быть ему полезным. Нежные слова, произнесённые среди жестокого обращения хищников, произвели благоприятное в нём впечатление. Мало-помалу он начал считать меня своим другом и открылся передо мною во всех своих обстоятельствах. Я не ошибся, предполагая в нём знатное лицо: он назывался Аскар-хан и был в самом деле придворным поэтом нашего шаха, который почтил его пышным титулом «Царь поэтов». Он возвращался из Шираза, куда послан был шахом по одному делу, и проездом остановился в Исфагане, когда был нами похищен. Вот в кратких словах его история.

Отец Аскара, в царствование евнуха Мухаммед-аги, был долгое время правителем Кермана, где родился и наш несчастный поэт. Пронырство завистников лишило его места; но уважение, которым пользовался он у народа и у самого шаха, и собственное его искусство дозволили ему спасти свои глаза; он имел редкое счастье умереть в своей постели.

Сын его получил отличное воспитание, то есть знал наизусть Саади, Хафиза, Фирдоуси и писал прекрасным почерком. Слава об его учёности и поэтических дарованиях была поводом, что шах позволил ему даже наследовать имение отца. В молодости своей он почти и говорил стихами, исчерпал все предметы восточного стихотворства: писал о любви соловья к розе, мотылька к свечке, Меджнуна к Лейли. После победы, одержанной шахом над Садик-ханом, который хотел свергнуть его с престола, Убежище мира приказало обезглавить множество убитых и живых приверженцев своего соперника и головы их сложить в высокую груду перед своими окнами. Стихотворцы бросились воспевать похвалы победителю, но Аскар был всех счастливее. Не щадя никаких гипербол для прославления великого подвига, он доказывал между прочим, что «побеждённые не должны роптать на свою судьбу, потому что шах по своему великодушию возвысил их головы до самого неба». Этот остроумный каламбур так понравился шаху, что он удостоил Аскара величайшей почести, какая может быть оказана поэту: велел набить ему рот червонцами в присутствии всего двора.

[…]

Чтоб доставить своему возлюбленному стихотворцу случай обогатиться насчёт чужого кармана, шах отправил его в Шираз с почётною шубой, жалуемою ежегодно царевичу, правительствующему в Фарскои области. Налагая, по обыкновению путешествующих чиновников, разного рода требования на деревни, через которые случилось ему проезжать, Аскар собрал значительные деньги; в Ширазе был принят царевичем с отличною почестью и получил от него драгоценные подарки; но на обратном пути в Тегеран лишился всего, денег, подарков и свободы.

– Теперь я самый несчастный человек в мире, – сказал он мне жалким голосом. – Если вы мне не пособите, я умру в неволе. Шах, вероятно, рад был бы освободить меня, но на выкуп не даст ни одной полушки. Притом же главный казначей мне враг за то, что я написал на него удивительную сатиру. Верховный везир также не слишком меня жалует: я когда-то сказал, что он, со своим умом, не в состоянии порядочно завести часы, не то чтоб управлять государством. Я, право, не знаю, откуда взять мне денег для выкупа. Видно, так было предопределено судьбою, чтоб я попался в плен к этим извергам, и потому я роптать не должен; но если вы мусульманин, если любите Али и ненавидите Омара, спасите меня от них, ради души вашего отца!

Я уверял бедного поэта, что всячески буду стараться об его освобождении, но что теперь ещё не время о том думать: я не знаю, как мне самому удастся бежать от туркменов».